По кругам жития-бытия
Воронежский поэт Валентин Нервин выпустил очередной сборник
стихов – «Сумеречный рай». Так получилось, что я читала все предыдущие, теперь
уже многочисленные книги этого автора, что в нашем случае принципиально: есть
объективная возможность сравнить то, что «было», с тем, что «стало». И оценить
динамику происходящего, которая – движущая сила процесса. Любого.
Без надрыва
Фоторепродукциями картин Валерия Азовцева и проиллюстрирован новый сборник, что его, безусловно, украсило не только внешне. Оформление придало книге вес, значительность даже. Это ведь стихи как таковые – самодостаточны. А подача их народу – отнюдь; тут требуется если не артистичность, то известная изобретательность. Каковую и наблюдаем в случае с «Сумеречным раем», на обложку которого помещена работа Азовцева с одноименным названием. Такой прием для Нервина – прецедент; прежде Валентин, давая книгам «имена», обходился исключительно текстами. Собственными, естественно.
Второе ноу-хау восходит к утверждению Александра Пушкина насчет того, что лета к суровой прозе клонят. В новой книге Валентина Нервина куда более мощно, с неприкрытой прямолинейностью звучат мотивы бренности бытия и его неизбежного завершения. Поэтому цитирование текстов, включенных в сборник, ретроспективным не будет. Напротив – начну, дабы поддержать лейтмотив «Рая», с последнего стихотворения, недвусмысленно названного «Приглашение на погост».
Сколько снега за ночь навалило! –
никого с утра не удивит,
что моя замшелая могила
приняла благообразный вид.
Я-то нынче из другого теста:
но могу заочно пригласить
в это замечательное место,
где приятно выпить-закусить.
Елочка под снегом наклонилась,
птица пролетала на пустырь;
на сегодня – так уж получилось –
я и снег, и елка, и снегирь…
Спешу обозначить тот важнейший (основополагающий!) момент, что о смерти Валентин говорит легко и непринужденно. Без пошлого надрыва и ему подобной безвкусицы. Это трудно, но того стоит: почитатель, он же знаток нервинских стихов, и в «загробной теме» узнает автора с лету – по его фирменной самоиронии. И тому неприкрытому удовольствию, которое поэт испытывает, остроумно ерничая вокруг и около собственной персоны. Стилистически Нервин остается верен себе, каким бы событием ни впечатлялся. Оттого и сожаления относительно разного рода утрат – с улыбкой. Если не на лице, которого мы не видим, то – в голосе, который нельзя не услышать.
Там, где ночь в переулках петляла
по кругам жития-бытия,
в комсомольском прикиде гуляла
соловьиная юность моя…
На контрастах
Шалунью-рифму, еще раз вспомним Пушкина, лета не гонят – потому прежние обретения поэта Нервина (благодаря которым, собственно, он и воспринимается поэтом) остаются в строю. Рифма, кстати, – как раз то, что в первом ряду этих обретений не стоит. И не она одна; Валентин может позволить себе не только бедные рифмы (среди которых – куча ошельмованных глагольных), но даже те конструкции, которые у другого автора воспримутся махровыми штампами. А в контексте нервинских произведений только подчеркивают их свежесть, поскольку соседствуют с по-настоящему оригинальными фразами, ходами, фигурами поэтической речи.
…на похмелье уже не поется,
потому что болит голова.
Жизнь проходит, а что остается? –
На дворе остается трава…
И, конечно, ровесникам автора чрезвычайно дорого его внимание к советскому времени, на которое пришлись юность и молодость поэта. И которое ныне и присно живо смачными «отличительными особенностями».
Воронеж. Перестройка. Самогон
(поскольку дружно боремся с «проклятой»).
Богемный шарм, провинциальный шмон,
столичный гость, безвременно поддатый.
Сидим академически – с утра,
перегоняя опыт поколенья
на самогон, идущий на ура,
по случаю отмены выступленья.
Когда я начинаю засыпать,
поэт Гандлевский падает со стула…
Лексическая и стилистическая раскрепощенность текстов, обеспечивая обманчивую «обычность» сочинений, не отменяет взлета пронзительно острых лирических нот, нисколько их не забивает. Наоборот; контрасты работают тут максимально результативно. На что, видимо, и расчет: это, вообще говоря, беспроигрышный способ заставить читателя (а уж слушателя – подавно) попасть под авторское обаяние. Заочный собеседник, угодив в диапазон от просторечия с панибратской интонацией до отточенного афоризма, понимает (а главное – чувствует): открывателю таких полюсов ничто человеческое, то есть настоящее, не чуждо. Вот и обнаруживаем в стихах Нервина смех сквозь слезы и наоборот (признак внутренне богатой, состоявшейся личности). Весьма кстати и эрудиция, проявляющаяся как бы исподволь в самых неожиданных местах и формах, и неожиданные же повороты в разговоре.
Вчера, отметив день
рожденья Терешковой,
проснулся на полу
без нижнего белья.
Архангел прилетел –
похоже, участковый –
оформил протокол
по факту бытия.
Сталкивать понятия, события и явления разной природы на уровне языка, о них повествующего – в природе (и здесь не тавтология!) Валентина Нервина. Надо ли уточнять, что при таком подходе к делу «Сумеречный рай» – явно не все, что поэт имеет и умеет нам сказать? Ждем новых книг…










