Человек настроения
Художественная
галерея «Нефта» продолжает радовать зрителя приятными знакомствами. На сей раз
воронежским ценителям изобразительного искусства предложена живопись Максима
Мельникова – художника молодого, но уже имеющего приличный опыт выставочной
деятельности. Достаточно сказать, что работы Максима весьма достойно смотрелись
на престижной международной выставке нынешнего года «Прохоровское поле», что
прошла в Белгороде.
А еще касаемо Мельникова стоит отметить то, что он – ученик выдающегося, считаю, художника Андрея Богачева. Попасть в ученики к мастеру такого уровня – Удача с большой буквы. Правда, и ответственность – тоже; оправдывать статус богачевского питомца – огромный и постоянный труд.
Пограничные состояния
Выставка в «Нефте» доказывает, что Максим Мельников трудится на совесть. Хотя, конечно, этот момент – второе (все-таки) дело. А дело первое – талант живописца; им художника явно наделила природа, да еще и душу чуткую дала. Смею думать, что именно человеческий «строй» автора придает его творчеству особое звучание – очень русское и больное…
Он, конечно, в первую очередь – портретист. По-настоящему трогательно выглядит сам выбор натуры: Максим не признает в портрете и намека на гламур, не снабжает его выигрышными символами дутой значимости (в обывательской среде) объекта. Его герои – преимущественно деревенские старики, доживающие свой век в условиях, о которых нет нужды долго распространяться: все мы живем в России и прекрасно знаем, что здесь к чему. Под стать портретам и станковая картина: часто это некие пограничные состояния между жизнью и смертью, заключенные в такую обыденность, которой большинство из нас просто не фиксирует зрением – глаз замылился. Останки старой яблони: корни еще держатся за почву, а ствол уже побывал под пилой – только пенек обреченно торчит. В том же ключе (эстетическом) решен фрагмент то ли ветхого забора с калиткой, то ли деревянной стенки некоего сооружения-доходяги – картина под названием «Старая краска». Тронутые временем доски с остатками масляной синевы; мотив, который мгновенно ловится и переживается всем существом русского человека.
Мне нравится, что Максим не боится упреков в сентиментальности; качество для мужчины – редкое. И он вовсе не сентиментален; напротив – мужественен. Потому что искренен; когда чувства изливаются естественным образом, дешевым налетом любого генеза они подернуться не могут.
Быть или не быть?
После внимательного просмотра выставки становится окончательно ясно: художник озабочен решением задачи не только живописной, но и философской…
– Вас, Максим, если я правильно поняла, как предмет искусства интересуют споры между «да» и «нет», между «быть» и «не быть»?
– Думаю, ничего удивительного здесь нет: искусство обращалось к этим спорам всегда. А я, по сути дела, стараюсь найти красоту в некрасивом – вот и все.
– Это и симпатично. В той же «Старой краске» – то очарование простоты, от которого отказываются многие художники.
– «Старая краска» появилась как-то сама собой. Еще учась в академии искусств, был на практике в Землянске – там и увидел этот сарай.
– Умом, то есть, ничего не придумано?
– Абсолютно. Все, что вы видите на выставке, написано с натуры. Никакого вымысла нет. Хотя, конечно, это не буквальное копирование объекта или природного уголка; я всегда думаю над работой, когда ее пишу. Начинаю на впечатлении, заканчиваю – по интеллекту. Анализирую по ходу дела: где усилить предшествующий ход, где прибавить, где убавить. В принципе, это просто техническая сторона процесса; художники, по крайней мере, называют ее технической.
– А искусствоведы – профессионализмом… Что является движущей силой при создании портрета? Не погоня же за анатомическим сходством?
– Нет, конечно; сам тип человека должен быть таким, чтобы мне было интересно его изобразить. Черты лица тут, разумеется, ни при чем: изнутри должно что-то проступать. Если вы обратили внимание на портреты, то заметили: люди на них – в возрасте. Их внутренний мир, то, о чем они думают – фактор, скажем так, возбуждающий в процессе работы над портретом. Я пытаюсь представить для себя жизнь этих людей: чего хотели, чему радовались, как страну восстанавливали после войны.
Поколение победителей
А вот – то ли пейзаж, то ли станковая живопись: собирательный (и, конечно, не радужный) образ русского захолустья: «Вечер победителей». Сиротский домик красного кирпича, перед ним – неровный частокол покривившегося палисадника…
– Идея создания этой картины появилась еще в 2008 году, – рассказал автор. – Работал я над ней много, но так и не закончил – специально. Потому что со времени замысла прошло несколько лет, и воспоминание о том впечатлении, которое спровоцировало идею, начало стираться. Я почувствовал, что становлюсь невыразительным; терять то, что волновало изначально, нельзя. Поэтому мне надо еще раз съездить на то место – оживить и пополнить впечатления.
– Как формулировали идею картины на словах?
– Если проехать по нашей стране или даже одной ее области – философская нагрузка работы всплывет сама собой. Назвать картину просто «Вечер» было бы скучно: вечер – он и в Африке вечер. А у меня точкой отсчета была Великая Отечественная война; во что превратилось в наше время бытование тех, кто ее пережил. Это их «вечер».
– Страшная работа.
– Жизнь такая… А если к портретам вернуться – посмотрите на Чомбу; так все звали Петра Михайловича. Его уже нет на свете, а я оставил такую вот память себе.
– Чем был знаменит этот человек? Кроме того, что он фактурный и колоритный?
– Тем, что пил спирт на подводной лодке с Хрущевым во время Карибского кризиса. Когда я с ним общался, он постоянно об этом рассказывал, если был адекватен. Что редко случалось – человек с головой ушел в объятия зеленого змия.
– Глаза на портрете – как у бездомного пса, мечтающего найти хозяина.
– Они такие и были: очень добрые и беспомощные. Это трагедия целого поколения: человек жил на нашей Земле и под конец своего пути оказался, по сути, бездомным и ненужным… А вот «Дед Иван»; портрет написан за пятнадцатиминутный сеанс. Дольше он не выдержал – сидеть не смог. Солдат Второй мировой…
Смотреть и вдумываться
– Не могу не отметить и то, насколько размашисто вы пользуетесь палитрой: кажется, что цветовых предпочтений нет. Любите, условно говоря, то жару, то холод. И частенько сталкиваете их: верхние ноты как бы на контрастах зависают. В силу чего трудно понять, пессимист вы или оптимист: громко о себе заявляете и в том, и в другом качестве. Примиренческой, во всяком случае, позиции нет.
– Ее и не может быть в искусстве. Если художник не выражает свое мнение, он, грубо говоря, не художник.
– Но есть ведь такой прекрасный процесс, как созерцание.
– «Созерцать» – это, если перевести, «рассматривать». Но мы ж не просто смотрим на вещи. Мы попутно и вдумываемся в них… А пессимист я или оптимист? Скорее, человек настроения.
– Это заметно. Как и то, что учились у Богачева. Какие стороны вашего дара он считал сильными?
– Андрей Владиславович, светлая ему память, отмечал мое умение рисовать остро.
Максим назвал свою выставку «Наследство», пояснив: это тема, которая волнует. Наследство есть память, то, что осталось от предыдущих поколений. Думается, благодаря творчеству Мельникова, память будет волновать и его зрителя, способного дать верную оценку нерыночной живописи художника.










