Газета,
которая объединяет

Театр нашего времени

Иван Вырыпаев – о собственном творческом методе, конце искусства и осознании своего «я»
Рубрика: – от
Автор:

Представляя на встрече со студентами ВГАИ популярного драматурга, актера, режиссера, лауреата несметного количества театральных и кинопремий, художественного руководителя театра «Практика» Ивана Вырыпаева, ректор вуза Эдуард Бояков произнес фразу: «Без этой ключевой фигуры последние лет десять невозможно представить молодой актуальный театр». Соглашусь целиком и полностью – как, думается, всякий, давший себе труд дочитать материал до конца.

В Воронеж Вырыпаев приезжал с двумя фактическими задачами; накануне мастер-класса в академии искусств читал в театре драмы свою пьесу «Dreamworks». Смысл – «чтобы актеры услышали интонацию». Автор уверен: «Это лучшее, что я написал». И благословил на постановку «лучшего» в Воронеже Эдуарда Боякова – на той же «кольцовской» сцене. Где уже идут репетиции. Грядет еще один скандал? Поживем – увидим; пока же – слово Вырыпаеву-лектору.

Пространство сакрального

Начал Иван Александрович с констатации факта: за те два­дцать лет, которые он занимается театром, у него с коллегами возник собственный театральный метод. Не на пустом, естественно, месте: опирается этот метод на классическую русскую театральную школу.

– Потому что у меня классическое театральное образование, – пояснил Вырыпаев. – Один из моих учителей – Александр Михайлович Поламишев, выдающийся педагог Щукинского училища, автор легендарного учебника «Мастерство режиссера. Действенный анализ пьесы», которого уже нет в живых. Я его вспоминаю почти каждый день… Так или иначе, сформировался некий новый театральный способ; думаю, что, может, его сформировало само время. И чтобы поговорить об этом способе, начну с самого начала – с большого взрыва.

Далее последовал экзерсис на тему развития искусства: как шел этот процесс. И где, согласно личному театральному опыту лектора, находимся мы сегодня, в какую сторону идем.

– Все время происходят какие-то перемены, все время что-то меняется и развивается, – рассуждал гость. – Что именно? Наше восприятие! Вы, наверное, замечали, что одни и те же вещи воспринимали по-разному в детстве, в юности, в зрелом возрасте. И если сделать легкий экскурс в искусство – увидим: изначально никакого искусства не было. А было, как говорит известный теоретик музыки и философ Владимир Мартынов, пространство сакрального. Что такое «сакральное»? Мантры, иконы, песнопения, григорианский хорал, шаманизм, африканские барабаны… Это – не искусство, а соединение человеческого духа с духом божественного, абсолютно ритуальные вещи. То есть искусства не существовало как такового: звуки, музыка нужны были только для того, чтобы человек соединялся с Богом.

Фокус внимания

Далее прозвучало: икона – это не о Боге. Она – сам Бог; верим мы в него или нет – значения не имеет. Важно, что икона так задумана.

– Конечно, Андрей Рублев висит в Третьяковской галерее, но все-таки это не искусство, – убежден Иван Александрович. – У его икон, как и всех остальных, совершенно другая цель. А, к примеру, Коран – сам Аллах, а не символ Аллаха. Поэтому, когда мы оскорбляем Коран – в глазах мусульманина наносим оскорбление Всевышнему…

Итак, в пространстве сакрального развивался человеческий дух, человеческое сознание. А что есть искусство? Некий продукт, выделенный из пространства сакрального в самостоятельное нечто.

– Чем отличается Микеланджело и его Сикстинская капелла от Рублева? От «Троицы», к примеру? Кто скажет? – обратился к аудитории оратор. И сам ответил: – Рублев говорит «Троицей»: «Вот – Бог, и все! Меня здесь нет». А Микеланджело говорит: «Посмотрите, как я нарисовал Бога». То есть появляется посредник – автор. Появляется другое пространство: что-то о чем-то. Так вот, искусство – это как бы «о чем-то».

Когда искусство появилось – моментально попало в зависимость от собственного развития. Ведь в чем задача искусства, что оно делает? Держит внимание!

– Ключевая вещь, на которую опирается мой метод – фокус внимания, – продолжал лектор. – Актер все время работает с фокусом внимания. Ну, и наша жизнь – это тоже фокус внимания, я к этому еще вернусь… Само по себе искусство постоянно держит фокус внимания зрителя; неважно, о живописи ли идет речь, музыке или театре. И постоянно его развивает, поскольку через какое-то время нам становится скучно. То, что вчера было интересно, сегодня уже устарело. Искусство всегда должно искать новые формы, ему необходимые – так оно устроено. Вот появились, к примеру, Эсхил, Софокл, Еврипид – определенная форма; это было современно и модно. Потом – устарело. Искусство, то есть, все время предлагает что-то новое, чтобы удержать фокус внимания.

В гостях у трех сестер

Как развивался театр? Сначала на сцене была маска, потом появился актер – живой человек. А дальше стал убеждать всех, что он – персонаж.

– То есть в театре Шекспира я хочу вас убедить, что я – Гамлет, – «показал на себе» драматург. – Я исполняю эту роль, играю: вот я в лесу, вот – в замке. Зритель мне верил, а потом перестал: не современно. В ответ театр стал более патологичным, более психологичным. Появились новая драма и Станиславский. Который говорил, что надо делать на сцене так, как в жизни – чтобы абсолютно похоже было. Чтобы вжиться в персонажа по-настоящему – настолько, будто это и есть живой человек. Немирович-Данченко, поставив спектакль «Три сестры», писал: «Я хочу, чтобы мы приходили в гости к трем сестрам». Современники часто обвиняли Станиславского в натурализме, в излишнем документализме; шли на эту тему постоянные споры между ним, Вахтанговым, Мейерхольдом. А сейчас посмотрите запись любого его спектакля – он покажется о-о-очень искусственным. Актеры играют с большим, как мы сегодня говорим, «плюсом», а в то время это выглядело органично. «Чайка» вызвала у людей просто шок; «как в жизни» – буквально ужасались они. А если мы посмотрим эту «Чайку» – никакого «как в жизни» не увидим. Нам покажется, что актеры разговаривают очень театрально…

Резюме: восприятие меняется постоянно, мы все время куда-то идем. Это движение – от Бога, который наверху («я» – только его рупор), к человеку-Гамлету с конфликтом между Богом и роком. Потом – к психологическому и патологическому человеку…

Василий плакал

– Искусство, как видим, должно все время изобретать новые формы, – повторяет Вырыпаев. – И у искусства всегда был критерий состоятельности; это легко проследить на примере живописи. Возьмите работу Леонардо да Винчи – и рядом поставьте женщину, которую нарисую я. Вы скажете: «Да, критерий состоятельности искусства – есть: у тебя руки плохо прописаны, глаза, тени». То есть назовете несколько четких критериев, объясняющих, почему моя работа хуже, чем у Леонардо да Винчи. То же самое – в опере: все слышат, что певец поет плохо, не берет верхнюю ноту; критерий – есть. И вот мы приходим к тому моменту в развитии человечества, когда появляется «Черный квадрат» Малевича. «Черный квадрат» – такая вещь, которую каждый из здесь присутствующих может создать. Каждый! То есть наступило время, в которое само по себе произведение искусства перестало являться чем-то ценным. На первый план вышла концепция: главное в «Черном квадрате» – идея, а не он сам. И если сегодня я «Черный квадрат» сделаю – мы его не продадим. А несколько «Черных квадратов» Малевича стоят огромных денег…

Искусство поп-арта, которое пинает каждый, кому не лень, на то напрашивается. Взял пластилин или жвачку, приклеил к картонке, как-то подписал – и получил миллион евро. Ценится острота идеи, попадание во время.

– Там все сходится: концепция, чувственность, – перечисляет «слагаемые» успеха Иван. – Но почему одна вещь – мазня, а другая – настоящее? Этот вопрос возник тогда, когда мир вошел в эпоху постмодернизма. А в постмодернизме отсутствуют критерии. Если я, например, сейчас возьму фломастер, нарисую «калямаля», соберу лучших искусствоведов, посажу их в ряд и на полном серьезе скажу, что я – такой же великий художник, как Леонардо да Винчи с его «Джокондой», то на уровне науки ни один из этих искусствоведов не докажет мне, что мои «калямаля» хуже, чем творения Леонардо да Винчи. Скажут: «Плохо нарисованы руки» – я отвечу: «Да, конечно, но я того и добивался». «Нарушены пропорции» – так я того и хотел! Что они ни скажут – я буду со всем соглашаться, уверяя, что это и есть абсолютное воплощение замысла. А еще приведу своего друга Василия и скажу: «А вот Василий плакал!» И все! Это будет неопровержимый факт. Я спрошу: «Вась, тебе правда нравится?» Он ответит: «Правда!» И это значит, что у искусствоведов нет аргументов; может, всему миру и не нравится моя работа, но Василий рыдал. Значит, это действительно искусство. Критерий тут, получается, только один: мне это нравится, в меня это попадает.

Конец «запасов»

Постмодернизм размывает все критерии не только в искусстве, но и в жизни. В быту, в политике и так далее.

– Посмотрите на так называемые левые либеральные идеи, с которыми наши страна борется и которых боится, как огня, – вышел с театрального поля Иван. – С одной стороны, они не имеют никакой четкой фундаментальной ценности. Единственная ценность там – удобство жизни, так называемая свобода человека. А что это такое? Не может же человек, живя в обществе, быть абсолютно от него свободным. Потому что его свобода так или иначе нарушает чью-то другую свободу. Тот же тоталитаризм, только с другой стороны…

Вывод – напрашивается: все возможные формы сегодня себя исчерпали. Больше нельзя придумать новых форм, как это было раньше. «Запасов» новых предложений нет; можно совершенствовать технологии, но это развитие не формы, а качества потребления форм.

– Надеюсь, все понимают, что «Прибытие почтового поезда» братьев Люмьер и фильм «Аватар» – одно и то же, в общем, кино. Только технологии разные, а основной принцип – неизменен, – заключает Вырыпаев. – Это очень важная вещь, позволяющая уяснить: само по себе пространство искусства – закончилось. Наступил конец искусства как отдельного вида или отдельного пространства. Элементы искусства – они останутся всегда. Потому что, когда в Третьяковской галерее висит Рублев, мы можем сказать, что там применен элемент искусства: это очень красиво. Но, тем не менее, «Троица» Рублева – не искусство, она не была создана в целях искусства. И сегодняшний момент – тот, в который искусство закончилось – определяющий. Непонимание его ведет к симуляции в искусстве; когда художник говорит, что занимается искусством в чистом виде, он, вообще говоря, симулирует. Потому что в объективности самого этого пространства уже не существует. Однако при том художник не перестает быть художником: контакт-то со зрителем – продолжается… Я всегда привожу очень сложный пример, но можно постараться его понять. Если показать фильм Андрея Тарковского «Андрей Рублев» в пустом зале, то акция под названием «произведение искусства» состоялась. Без зрителя. А если показать в тех же условиях (ни в коем случае, Боже упаси, не сравниваю меру таланта) мой фильм «Кислород» – ничего не состоится. Потому что «Кислород» сам по себе не существует, ему обязательно нужен хотя бы один зритель. Этот фильм устроен так, что происходит только в зрительном зале.

Непосредственный контакт

Современное искусство, по Вырыпаеву, есть полное разрушение так называемой «четвертой стены». Соединение зала со сценой (экраном) – одно целое. Тогда кто такой «современный художник»?

– Один из моих учителей, выдающийся театральный мастер Вячеслав Кокорин говорит, что искусство – это организация внимания и развитие впечатления в зрительном зале, – транслирует формулу драматург. – Я держу ваше внимание, я озабочен только вами, я занимаюсь зрительным залом. Что такое шоу? Концерт? Постоянная игра в зал! Я играю спектакль – мой основной фокус внимания: зал. Который я все время «держу»; я играю там. Даже если туда не смотрю. И развиваю впечатление зрителей – от одного к другому. Без этого ничего не происходит, зритель отключается. Если художник сегодня не играет в зрительный зал – искусство моментально становится концептуальным. Ты просто смотришь спектакль – и все. Тебе даже нравится тема, ты можешь находить ее очень трогательной. И даже на эту тему заплакать. Говорят, к примеру, про детей, которые погибли – кого такая информация оставит равнодушным? Но в целом это интеллектуальное восприятие. Потому что оно тебя не касается.

Понятно, что ломать «четвертую стену» умеют, а главное, считают нужным далеко не все. Даже мэтры из разряда великих.

– Недавно в Петербурге был на концерте Гергиева, играли Брамса, – откровенничал докладчик. – Так вот, мне непонятно, что музыканты делают – где-то «там», сами по себе. То есть я вижу, что это – мастера, что они выдают прекрасное исполнение. К тому же я, уж простите, люблю Брамса. Но не понимаю, какое отношение маэстро Гергиев, играющий эту музыку, имеет ко мне. Он просто предлагает мне слушать. А мне кажется, что сегодня этого мало. Исполнитель должен войти со мной в контакт. В непосредственный контакт.

Решение пустоты

От музыки вернулись к театру: кто сегодня является его героем?

– Вот смотрите: были Шекспир, Чехов, Станиславский, персонаж, в существование которого я должен был поверить, – перечислил Вырыпаев. – А современный зритель больше не верит в существование персонажа как такового. Чтобы был настоящий диалог (а театр – это всегда диалог), нужны два субъекта; я, по Аристотелю, «должен отождествиться». С кем-чем? Сегодня на первый план выходит сам человек. Потому что самое важное теперь – диалог не между актером и зрителем, а – между человеком и человеком. И за счет того, что исчезает пространство искусства (это процесс очень медленный), мы на самом деле освобождаем энергию, которая была закрыта в плену искусства. Находясь в этом плену, мы много лет сдерживали понятие под названием «творчество». Потому что «творчество» и «искусство» – разные вещи. Хотя, конечно, у них много общего: можно творчески заниматься искусством.

Если обобщать дальнейшие рассуждения драматурга: искусство отличается от творчества тем, что требует профессионализма. А когда мы говорим «творческая профессия» или «творческий вуз» – путаем и перевираем важные понятия.

– Считается, что человек, играющий на скрипке – творческий, а тот, который в шахте уголь долбит – не творческий, – остановился на этом заблуждении Иван. – Но творчество – везде и во всем, оно не обязательно принадлежит искусству. Творчество началось тогда, когда произошел большой взрыв. В тот момент, когда нечто непонятное, абсолют и пустота, принимают решение о создании какой-то формы – происходит взрыв. И начинается развитие этой формы; вот что такое творчество. Расширение Вселенной каждую секунду – это творчество. И когда мы осознаем себя частью этого развивающегося творения, понимая, что мы и есть оно, – тогда входим в глубокий контакт с творчеством. Творческий человек может быть дворником. Можно творчески менять колесо, заниматься сексом – что угодно делать. Не обязательно уметь петь или танцевать для того, чтобы быть творческим человеком. А искусством можно заниматься не творчески; такого у нас, к сожалению, очень много. Творчество – это некое движение, раскрытие внутри, идущее из самой глубины. Это глубочайшее соединение человека с импульсом, рожденным большим взрывом, который развивает форму. И каждое наше движение может быть наполнено творчеством – если мы в контакте с этим импульсом. Поэтому элемент творчества может проявить в себе каждый человек независимо от рода занятий. Соответственно, если ты хочешь рисовать – не обязательно быть Леонардо да Винчи.

Исходя из сказанного, любительское искусство, к которому профессионалы часто относятся с брезгливостью, ошибается именно в том, что пытается выдать себя за искусство. Хотя занимается творчеством в чистом виде.

– Потому-то деятели искусства и возмущаются, говорят любителям: «Извините! На территорию искусства мы вас не пустим. Здесь мы профессионалы, а вы глупостью занимаетесь... » – объясняет лектор. – Если бы любители не претендовали на «искусство», занимаясь именно творчеством – это было бы очень красиво.

Бог есть присутствие

Вырыпаев, надо сказать, при всей своих регалиях подкупает как раз «живым» творческим потенциалом. Мощным личностным началом, способным брать на себя многое.

– Я понял, что театр попадает в зрителя тогда, когда я с ним говорю. Я!!! То есть когда я присутствую здесь и сейчас, – подытоживает Иван. – Мой метод полностью основан на тотальном присутствии человека на сцене. Тотально – значит, насколько я могу, насколько себя ощущаю. Ключевое понятие «присутствие» – очень объемное, имеет большую степень глубины. И спектакль – это то, что я делаю для вас лично. И вы это прекрасно понимаете. Зритель может не знать моих имени и фамилии, но – вот я, извиняюсь, играю Гамлета. Очки, усы, шпага, наклеенные бакенбарды. В зал не смотрю – играю. Но – так, что вы ощущаете: здесь и сейчас я, живой человек на сцене, играю Гамлета. И тогда у нас начинается диалог; этот элемент нужно держать всегда, все два часа спектакля. А если я всего лишь убеждаю зал, что я – Гамлет, или теряю себя в роли, зритель сразу отключается. Потому что для него это – где-то. Происходящее в другой области.

Драматург убежден: если диалог налажен, искусство от Бога, который находится на небе, спускается на землю (сначала – исторически – через маску, потом через человека психологического и так далее).

– Бог будто спускается вниз и говорит о том, что он – не религиозное понятие, он – присутствие, – подчеркивает мастер. – Потому что для того, чтобы вообще о чем-то говорить – неважно, о чем – нужно для начала максимально оказаться здесь, стать самим собой. Это и есть путь познания самого себя. У творчества нет цели. Вернее, у него только одна цель: познание творческого процесса. Точка. То есть у Вселенной нет никакой другой цели, кроме как познание человека во Вселенной. Познание самого себя, своей собственной природы через творческий процесс. Главный, ключевой вопрос – один: «Кто я?» Другого вопроса нет. И никакого значения не имеет, православный вы, буддист, атеист или еще кто; все это – только способы поиска ответа на главный вопрос. Осознание своего «я» – что оно собой представляет, какой объем имеет – единственная цель творчества. А у искусства основополагающие цели совсем другие: сделать дело хорошо, заработать денег, иметь успех, продать билеты, высказаться на тему, оказать помощь нуждающимся… И современное искусство – это не признак реалий. Не реалии времени, не мобильный телефон на сцене. Современное искусство есть способ коммуникаций. И все новые формы в искусстве появлялись при единственном условии – в поиске новых коммуникаций. Их человечество ищет постоянно – как способ связать нас друг с другом, как правдивый контакт человека с человеком. Отсюда – патология на сцене, шок, обнажения, избиения актеров… Кому-то не нравится, кто-то возмущен, кому-то все равно – это и есть коммуникация, диалог. Потому что вы точно понимаете, что я – здесь. И я говорю с вами.