Певец абсурда

Художник Николай Алексеев известен в кругах апологетов современного искусства как двукратный номинант Государственной премии «Инновация» в номинации «Региональный проект». Молодой еще автор – уже участник крупных выставок в Воронеже и Москве, освоивший такие «крутые» площадки, как Государственный центр современного искусства, Московский музей современного искусства, Третьяковская галерея, Центральный дом художника.

Послужной список впечатляет. И все же интереснее перечисления «регалий» – мировоззренческие откровения художника, его мысли вслух. В том, что эти мысли – в наличии, убеждает выставка в «Х.Л.А.М.е».

Платон ему друг

Эффектной выставку не назовешь, хотя поименована она довольно манерно – «Сфера неподвижных звезд». А собрана из экспонатов, которые к «звездной» категории (в расхожем смысле понятия) отнести трудно.

Вот телевизор, демонстрирующий откровенную невнятицу: лежит на земле неясный предмет – ну, и лежит. Стоит на какой-то сиротской подставке типовой посылочный ящик – ну, и стоит. Для охотников поломать мозги – самое то; что это и зачем оно здесь? По стенам галереи вразброс развешаны мелкие фотопейзажи – ничем не примечательные центрально-черноземные «кадры»; что тут рассматривать?..

Есть работы претенциозней – к примеру, реалистичная живопись, запечатлевшая странные горы и горки. Темные – на темном фоне. А на одном из полотен только фон, кажется, и есть. Новый «черный квадрат»?..

– Термин, если можно его так назвать, «сфера неподвижных звезд» позаимствован у философа Архита Таренского, друга Платона, – дружелюбно отзывается автор на просьбу прокомментировать выставку. – «Окажись я на краю Вселенной, то есть на сфере неподвижных звезд, мог бы вытянуть вовне руку или палку в ней?» – так проговаривал этот человек классический тезис о бесконечности Вселенной. Моя выставка – интерпретация этого тезиса. Она – о теле. О взгляде. О границах.

– Границах взгляда и тела? Или – границах вообще, в философском разрезе?

– Обо всех границах, которые можно или нельзя преодолеть. Тут конкретизировать сложно: это достаточно абстрактные вещи. Ведь если мы закроем глаза – не увидим никакой пустоты. А увидим границы своего тела. Об этом, собственно, выставка – в целом.

Терриконы пустоты

– По какому принципу подобраны экспонаты? При такой неохватной тематике их ведь могло быть значительно больше. Или – меньше; какими критериями вы руководствовались, определяясь с качественными и количественными характеристиками экспозиции?

– Эта выставка для меня несколько экспериментальная – в том смысле, что она не программная. В творчестве задано определенное движение – в его русле я развиваю какие-то конкретные темы. А тут в очередной раз съездил к дедушке в Ростовскую область, в шахтерский поселок, абсолютно вымирающий. Шахты закрылись еще в девяностых, и сейчас там одни деды как-то доживают… И вот меня дико поразили тамошние ландшафты.

– Пустые или запущенные?

– Пустые, скорее. Шахты давно уже растащили на кирпичи – от них одни следы остались. Терриконы. Горочки отработанной породы. Что и поражает: бесконечная пустота, на которой нет ничего, кроме следов какой-то деятельности. По этим следам идешь, как археолог. Находишь артефакты: здесь было то-то и то-то… Так что выставка – это своеобразный отчет о путешествии.

Услышав про такое дело, попросила я Николая остановиться на некоторых пунктах отчета. Выяснилось, что, согласно авторской концепции, на экспонаты надо смотреть глазами полковника Фоссета, который, как известно, мечтал найти мифический город Эльдорадо. В подаче Алексеева отважный исследователь внимательно и, я бы сказала, судьбоносно созерцает (с фотопортрета) уже упоминавшийся «черный квадрат» – картина расположена аккурат напротив портрета. Коллизия, поясняет автор, сродни реальной: так вполне могло бы быть, вернись Фоссет после своих поисков восвояси и заведи маленький музейчик. Куда поместились бы бивни мамонта, фотографии на фоне Амазонки и прочая экзотика, которую он рассматривал бы с пристрастием.

Инородное тело

В экспозиции в добром соседстве (читай – в согласии друг с другом) сосуществуют ассоциативные штуки (скульптура, объекты) и предметные.

– Вот, допустим, скульптура – слепок негативного пространства, – останавливается Николай около белого творения убогой геометрической формы. – Те самые следы; сделано из упаковочного пенопласта, куда заливался гипс. Это, грубо говоря, коммуникация, перемещающая кого-то куда-то. Из точки А в точку В. После такого путешествия и остается след, напоминающий горку террикона. Его воспринимаешь на ощущении; вы с ним, неопознанным, друг друга поддерживаете.

Про «черный квадрат», с порога заинтриговавший мое воображение, рассказано, что он – не квадрат вовсе. А живописная картина, только – и в этом весь фокус – предельно нечитаемая. Сюжет, однако, тот же, что и на остальных холстах: терриконы в непроглядной дымке безвременья. Кромешно непроглядной для человеческого взгляда. Если вы, конечно, не полковник Фоссет…

– Колю Алексеева я впервые увидел 5 января 2008 года, в день открытия галереи – он смотрел на меня недоверчиво, – вспоминает директор «Х.Л.А.М.а» Алексей Горбунов. – А через две недели мы устроили вечер группы «Ся» с использованием его фильмов, и я с радостью понял, что Коля Алексеев – инородное тело на воронежском ландшафте. И что бы он ни говорил о горизонтах и найденных объектах, для меня Николай прежде всего – певец абсурда. А это – опять-таки, для меня – очень высокое звание. И очень важная категория. Важная составляющая человеческого существования. Потому что она связывает человека и мир.

Продукт первой свежести

– Ощущение времени и пространства, пожалуй, центральная тема выставки, – характеризует сам показ Алексей Юрьевич. – Николай обладает свободным мышлением, неожиданным и парадоксальным. Он склонен к минимализму, и я не вижу в этом ничего предосудительного.

Как раз в этом аспекте – рискну продолжить тему – Алексеев, на мой взгляд, наиболее доказателен. Поскольку ничто так грамотно не строит гармонию, как чувство меры. Если бы Николай упивался игрой в свои придумки, стремясь выдать на-гора как можно большее их количество – лично меня, скорее всего, такое безудержное творчество отвратило бы. Деликатность же авторского подхода к обнародованию своей философско-эстетической позиции делает ее именно позицией. А с ней – по определению – приходится считаться, не ставя во главу угла собственные вкусы, пристрастия и даже приоритеты.

– Мироощущение Алексеева, – уточняет Горбунов, – мне понятно. И оно имеет право на существование. Я не задаюсь вопросами точного толкования той или иной работы Николая; думаю, буквальных толкований того же посылочного ящика с его пустотой не существует. Но это не депрессивное искусство, хотя о восприятии его разными людьми могу только догадываться. Так или иначе, абсурд – надежная опора человеческого существования.

Под этим оптимистичным утверждением не подпишется разве что идиот. Вспомните, сколь часто каждый из нас, спасаясь от непроходимой действительности, с облегчением находил выход из тупика именно через абсурдистские ходы. Иной раз даже кажется, что абсурд – потолок, идеальная форма рацио, логики и иже с ними. Кроме того, абсурдное творчество – всегда продукт первой свежести. Другое дело, что кому-то он не по вкусу; в цивилизованном обществе спорить о вкусах не принято.