Все стороны цвета

Этот художник в нашем городе дебютирует: Евгений Кравцов, чья персональная выставка развернута в муниципальном выставочном зале на Кирова – не воронежский житель. Он, алтайский человек по рождению, обосновался нынче во Владимирской области, но известен (что неудивительно) далеко за ее пределами. И то, что пределы эти распростерлись до центра Черноземья – обстоятельство приятное: Евгений Кравцов – художник яркого стиля, ни на кого не похожий и никакими условностями не скованный.

Слова насчет яркости стиля следует понимать не буквально, но концептуально: «яркость» в привычном понимании термина (то есть – «красочность») – не про Кравцова. Его необычные работы – в основном масштабные, «крупноплановые» – выполнены с использованием монохромного цветового ряда. Палитра то есть выбрана «глухая», как бы стертая, в абсолюте безликая: лично для меня это – показатель веры художника в то, что черно-­белая гамма (в бесконечных ее тональных ответвлениях) способна запечатлеть самый тонкий чувственный нюанс. Что, собственно говоря, и происходит.

Что просто, то сложно

«Опала листва. Весь мир одноцветен. Лишь ветер гудит». Эпиграф из Мацуо Басе, выбранный для кравцовского буклета, четко обрисовывает систему координат, адекватную содержанию выставки. В помощь к ее прочтению – и мнение коллекционера А. Кузнецова, под которым подписываюсь безоговорочно. «Творчество современного российского художника Евгения Кравцова наполнено поэтикой обыденности, выстроено на парадоксах и противоречиях, неизбежных при погружении в тонкости мироощущения. Живопись Кравцова лишена привычной глазу цветности, она выстроена на тональных нюансах, подчиненных гармонии монохромности… Обращаясь к миру простых, обиходных предметов, Кравцов кропотливо, до мельчайших деталей прорабатывает их объем, фактуру, форму. Такой прием провоцирует зрителя на острое переживание тех состояний, которые в привычных обстоятельствах ускользают от внимания. По мнению художника, каждому человеку есть о чем подумать, глядя в мокрое от дождя окно…»

Впрочем, мнение художника все­таки лучше слышать из первых уст – благо, гость согласился пообщаться с «Берегом» тет­а­тет.

– Для начала, Евгений, хотелось бы ясности насчет техники: местами кажется, что это – живопись с деликатным мазком, местами – графика, причем разными инструментами выполненная. Где­-то декоративные элементы просматриваются; на глаз, одним словом, понять трудно, что за техника вами выбрана. Расскажете?

– Скорее, нужно говорить не о технике, а о языке. Именно язык трансформирует, преображает простую вещь в нечто другое. Тут как в кино: простой сюжет, положенный на какую-­то сложную музыку, усложняет ваше восприятие – как, например, у Тарковского. То есть язык, говорящий о простых вещах и явлениях, может делать их необычными, глубокими, подводить зрителя к осмыслению или переосмыслению.

«Кина» не будет?

– Это как раз понятно, а в плане чисто инструментальном, исполнительском – что такое ваши работы?

– В основном они – холст, масло. На начальной стадии использую рисовальные материалы – сепию, уголь – которые кое-­где просматриваются и в окончательных вариантах. Правильнее, получается, назвать эту технику смешанной. Потому что она не совсем традиционна для масляной живописи.

– А о колорите работ что скажете, палитре столь необычной? Она вам кажется наиболее выразительной?

– Это не изобретенный, не придуманный ход. Но – путь, этап эволюции. Начинал я с нормальной реалистической живописи, с академической русской живописности. А потом вдруг захотелось сузить палитру – сначала до сближенных отношений цветов, а дальше до монохромности. Так скажу: не я этот путь изобрел. А он, скорее всего, сам меня привел туда, куда привел. Вообще процесс «ведения» в творчестве обоюдный: до какого-­то момента художник ведет картину, а потом она сама начинает диктовать, что с ней дальше делать.

– Не впервые слышу от авторов подобное признание: это, видимо, аксиома. А конкретно к вам – уточнение, касаемое кино: вы, видимо, не случайно о нем обмолвились? Работы, на мой взгляд, отчасти кинематографичны: фрагмент, вырванный из контекста, показывают «крупным планом». Эффект усиления детали – выразительный. Своеобразный знак ударения.

– Не знаю, где вы нашли взаимосвязь с кинематографом – я ее не вижу. Фрагментарность некоторых работ, которая действительно имеет место быть, относит, может, к кино: вроде как видел там что­то подобное. И все-­таки, мне кажется, эти работы – предметы именно изобразительного искусства. И прямого вытекания их из кинематографа я не нахожу.

– Да прямого и я не нахожу – просто параллели напрашиваются именно из «киношной» сферы. По подаче мысли, идеи. Ракурса, наконец.

– Ну, как же без параллелей? Живем­-то в большом мире: ходим в кино, читаем книги. Естественно, моменты перетекания одного в другое, какого­то заимствования происходят постоянно.

Поиск созвучий

– Евгений, работы выдают в вас человека ХХI века – хорошо образованного, эрудированного. Смотришь на картины – и без пояснений понимаешь: их автор – наш современник, владеющий современным же языком изобразительного искусства. Что делаете для того, чтобы поддерживать «форму», чем, кроме изо, интересуетесь?

– Благодарю за такое наблюдение. Хотелось бы выглядеть современным – стремлюсь, собственно говоря, именно к этому. Но, кажется, пока я все-­таки недостаточно современен: для ХХI века многовато «прошлых» моментов – и в жизни, и в творчестве… А чем подпитываюсь? Да как все люди, причисляющие себя к прослойке интеллигенции: что­-то смотрю, что­-то читаю.

– Может, фамилии назовете?

– Нет, по именам перечислять пристрастия не буду: одного вспомнишь, другого забудешь…  А по общей направленности интересов дело обстоит так, что могу слушать и современную музыку, и классику. Смотреть искусство современное и прошлых веков; это даже вопрос не времени написания произведения, а – избирательности. Есть старые вещи, в которых что­-то очень трогает, есть современные, производящие тот же эффект. Важен поиск созвучного тебе произведения. Или автора. В сегодняшнем информационном поле, очень развитом, есть абсолютно все, чтобы человек не заблудился. Надо искать какие­-то узкие ориентиры – то, что близко тебе. И этим жить. А остальное отпускать на все четыре стороны. Потому что все вобрать в себя невозможно. И не нужно – это разрушительно.

Давнее знакомство

– К такому выводу, мне кажется, рано или поздно приходит каждый – в теории. Но на практике далеко не всякий способен утвердиться на данной позиции.

– Да что вы?! К такому выводу «каждый» не приходит. И задумываются об этом тоже единицы.

– Имею в виду нормальных людей.

– А­а­а… Тогда принято.

– Насчет зрительской реакции давайте поговорим: она может вас обидеть?

– Не сочтите за высокомерие – мне, по большому счету, мало интересно мнение окружающих. Вернее, мне очень интересно мнение отдельных людей, которых уважаю. А мнение человека, которого знать не знаю, понятия не имею, чем он дышит и о чем думает – зачем оно мне? Я ведь не в курсе, насколько этому мнению можно доверять… Знаете, меня очень многие хвалят – и я эти похвалы не воспринимаю. Гораздо важнее личное мнение о себе – а оно, поверьте, очень строгое. Самое строгое из всех возможных.

– А как вы, интересно, в Воронеже оказались со своими работами?

– На этот вопрос очень легко ответить. Есть такой человек – Татьяна Александровна Гордеева. С которой мы, познакомившись когда­-то в Москве на почве искусства, давно общаемся – лет, может, десять уже. Я на момент нашего знакомства был никем, только­-только окончил Российскую академию живописи, ваяния и зодчества. И тогда мы просто совпали по пониманию искусства. Это – определяющий момент: найти художнику своего зрителя, а зрителю – своего художника. Что и произошло. И когда Татьяна Александровна предложила организовать выставку в Воронеже – я, конечно, с благодарностью согласился.