Сам себе режиссер
Завтра, 11 февраля, полувековой юбилей отметит один из самых известных и востребованных живописцев Воронежа, член Союза художников РФ, портретист Евгений Щеглов. Зная, насколько щепетильно относится этот неординарный человек к собственному творчеству, как придирчиво его оценивает, захотелось узнать о мыслях и планах, с которыми Евгений Дмитриевич подошел к своему «полтиннику».
Для «затравки» подчеркну: Щеглов – не только классный профессионал с узнаваемым почерком. Его произведения написаны современным, подробным живописным языком, выдающим в авторе человека завидной эрудиции. Жанр тут значения не имеет, хотя сам художник своей коронкой «держит» именно портреты, и я его понимаю: портрет в изобразительном – особо почитаемая «статья».
Из пункта «А» в пункт «В»
Умение «просканировать» человека, «выудить» психологическое содержание личности и перевести эту добычу в достоверный художественный образ – преинтересная творческая игра, в которой Евгений – гроссмейстер. Впрочем, способность проникать вглубь вещей наблюдается не только применительно к живописи…
– Скажи, пожалуйста, Жень, что ты, по ощущению, успел на текущий момент – как художник? И чего хотелось бы дальше?
– Достиг, может, какой-то местночтимой узнаваемости. Это немало – с учетом позднего, в биологическом плане, старта. Не хочется возвращаться в прошлое, но… Были у меня уважительные причины начать свою творческую дистанцию из положения «лежа на спине». В пьяном виде. Так что показатели для полтинника неплохие: от того пункта «А», в котором я находился, до сегодняшнего пункта «В» надо было еще дойти. Причем с хорошей скоростью. Которую стараюсь пока держать, с оглядкой на возрастную категорию… А по большому счету можно сказать, что я ничего и не достиг. Но приобрел свою аудиторию, своего зрителя. Я узнаваем. И, наверное, в какой-то мере желаем: для нашего города этого много.
– И не только для нашего.
– Наверное. В последнее время нечасто участвую в коллективных выставках, и люди спрашивают: «Почему, Евгений Дмитриевич, вас нет? Когда будете?»
– А почему «тебя нет»?
– Прекратил активно выставляться как раз по причине юбилея. Есть желание попридержать то, что написано, – с прицелом на персональную выставку, посвященную 50-летию. Чтобы мой зритель, который, надеюсь, придет, смог бы увидеть что-то новое, созданное за последние два года. И открыть меня, может, в ином качестве.
Между прошлым и будущим
– Для тебя пятидесятый день рождения – настолько жесткий рубеж?
– Просто фиксированные временные отрезки дают возможность переосмыслить прошлое и настоящее, подумать о будущем – естественно, непроизвольно и независимо от тебя. Как передается багаж, что переходит из головы в руку, а от руки на холст?.. Даже в человеке, которого пишу, начинают интересовать какие-то другие, относительно прежнего опыта, грани. Становится менее важным то, что казалось важным вчера. Формируется, может, другой художник.
– Сильное заявление!
– Нет, ну все мы родом из детства. И во мне, конечно, живо родовое щегловское мировосприятие – плюс появляются какие-то новые моменты. Потому что каждый день не похож на предыдущий. И последующий будет другим.
– Получается, сейчас ты вовсю готовишься к персональной выставке и размышляешь над концепцией творчества в целом?
– Во всяком случае, есть желание показаться как можно объемнее. Но тут я столкнулся с трудностью: люди, в частных коллекциях которых находятся мои неплохие работы, не всегда соглашаются дать их для выставки.
– Почему?
– То ли так трепетно любят эту вещь, что переживают: вдруг нечаянно проткнут холст, раму поцарапают… Кому-то просто не хочется снимать картину со стены, а потом обратно вешать. Так или иначе, я – да, нахожусь в преддверии персоналки. Есть у художников традиция подводить в дни юбилеев итоги – и именно персоналка позволяет это сделать. Со схемой пока не определился: будет ли это одна большая выставка или – несколько тематических… Предложений разных масса, в том числе – из Москвы.
– В чем суть столичного предложения?
– Оно, может, лестное, да и в коммерческом плане выгодное. Но зрительская аудитория маленькая – речь о Центробанке, по заказу которого я писал довольно много портретов. Это работы не натурные, потому что основной период охвата – дореволюционный. Управляющего императорским Центральным банком писал, других деятелей. Там есть Музей денег, есть большие выставочные площади, способные вместить объем выполненных мной работ. Но загадывать, как все, в конце концов, сложится, не берусь.
Не рекордом единым
– Ты, по моим многолетним наблюдениям – человек, которого сбить с панталыку практически невозможно. Если настроен на работу – ничто выбить из колеи тебя не может. Умеешь точно следовать заданному вектору – ведь так?
– Ну, форс-мажор возможен в любой ситуации. Но я понимаю, о чем ты: да, наверное, во мне уже выработалось то, что называется профессионализмом. Раньше удивлялся актерам, у которых в реальной жизни случалась большая трагедия, а они выходили на сцену. Играли, как ни в чем не бывало; человек может собраться вне зависимости от своего внутреннего состояния. И я сейчас могу собраться. Мощные катаклизмы, внутренние и внешние, должны случиться, чтобы не справился с поставленной задачей. Естественно, не всегда получается то, что хотел – тут уж, как говорится…
– Ой, лучше без катаклизмов. А вообще несколько пессимистично последнее заявление прозвучало – насчет «не всегда получается».
– Такой отрезок жизни: может, биологическая какая перестройка идет, не знаю… Период без движения: даю себе возможность расслабиться, отказываюсь от заказов. Поддерживаю физическую форму: пишу этюды, чтобы руки помнили, что к чему. А планку на рекорд временно не поднимаю: видимо, это было заранее запланировано – с тем, чтобы выдохнуть, подытожиться.
Трудолюбивая душа
– Ну, думы-то думаешь очень даже напряженно.
– Слава богу, голова не выключается: я и в отсутствии творческого подъема остаюсь портретистом. Что-то анализирую, обдумываю новые схемы, мысленно пробую поменять технику письма. Принципиально себя, конечно, не переделаешь, но этапность развития – она необходима. Наверное, я устал от себя прежнего: художник – человек по своей сути любопытный. Да и не первый у меня подобный период – я пережил их несколько, необходимых для поступательного движения вперед… Конечно, не все художники с возрастом становятся лучше, но есть и утешительные примеры. Взять Нестерова: в какой период он – великий? Дореволюционный или послереволюционный, портретный? Лично мне сказать сложно. Или – поздний Тициан: многие считают, что лучший Тициан – именно в старости, и я в этом уверен… Каждому овощу – свой срок, и пик созревания художника определить трудно. Тут как Бог даст.
– Работы выдают в Евгении Щеглове эрудита широкого профиля: ты – профессионал того наполнения, которое выходит за рамки профессии. Что делаешь для этого: читаешь книги, смотришь телевизор, слушаешь музыку?
– Ты удивишься: не делаю ни того, ни другого, ни третьего. Совершенно остыл к информационному потоку. Есть у Заболоцкого строчки «душа обязана трудиться и день, и ночь»; для художника важен не столько объем полученной информации, сколько работа души. Если он прекращает работать душой – у него атрофируется все остальное… Мне, к моему стыду, кажется, что я прочел все, что нужно, давным-давно. Чтению был посвящен очень продолжительный временной отрезок: по молодости читал ночами. Наверное, что-то в мозгах и душе выкристаллизовалось на том материале. И, видимо, память бездонна: в момент, когда душе от нее что-то нужно, отзывается. И к эмоциональному переживанию я пока способен – если не к ежедневным открытиям, то близко к тому…










