Вестимо

Признаться, ждал, когда православие и церковь попадут в центр клубка новостей. И понятно было, что не по доброму поводу. Так работает древнее правило (и журналисты тут не виноваты): обычно новости – это всегда что-­то неприятное. И лучшая новость – когда «что­-то неприятное» разрешается счастливым концом.

Если очень сжато – в этом и заключается сюжет Евангелия. Если уж браться за перо на Пасхальной седмице, то ради «Благой вести». Обычно (так мне кажется) люди делают упор на том, что весть – Благая. Я предлагаю обратить особое внимание именно на то, что это Весть, Известие, Репортаж, если угодно.

Я хочу равно обращаться и к верующему, и к атеисту. Ко всем – к тем, кто в храмах молится, к тем, кто в них танцует и поет, и к тем, кто заходит в них, как в музей. Короче – и к эллинам, и к иудеям, и к скифам с раскосыми глазами.

Кажется, не много найдется вещей привычнее Библии. Как минимум, про яблоко и первородный грех как причину появления первого на свете платья для первой женщины слышали все, имеющие уши. Однако Библия не есть Евангелие. Математик скажет, что Евангелие – часть Библии. Он будет прав как математик, потому что Евангелие – меньше Библии и вместе они составляют одну книгу. Но математический подход не даст представления о живой жизни, которая бурлит за пришедшей в дом вестью. Это убедительно иллюстрируют нынешние подсчеты рейтингов и голосов за что и за кого угодно.

Мы на пороге новой вести. Мы – это русские люди. На пороге новой, потому что – либо за порогом будет новое, либо не будет никаких русских людей. И эта новая весть обязательно православная.

Как­-то старый друг, обсуждая со мной третье лицо, с уважением заметил: «Ну да, это же наш православный гений». Только год спустя я узнал, что православие у него совсем не значило восточную ветвь христианской церкви. Тот гений, по мнению друга, буквально «славил правду».

Как ее ни называй, традиция славить правду (нашу исконную, горькую, родную, русскую) – это древняя традиция. И народ, ее практикующий, когда-­то ковал железо и пахал плугом немного земли от средней полосы. Затем железом он взял земли побольше, объявил ее сакральной почвой для своего плуга. Скоро (1000 лет спустя) плугом стали слова, которые усовершенствовали Пушкин, Толстой и Достоевский. Железо тем временем тоже обрело совершенство в образе бомбы и автомата. Но на всем протяжении этих метаморфоз правда славилась русским человеком так, как это понимал он и завещали его предки.

В чем именно заключалась правда, могли сказать только Пушкин, Толстой и Достоевский (причем не порознь, а если бы собрались вместе и прихватили за компанию пророка Лермонтова). Но русскому человеку было довольно, что это его правда. Самая большая на земле Правда.

Так продолжалось веками, пока из-­за моря не пришли другие люди. Их правда была не только в железе, но и в комфорте. И русские взяли в свой быт ее язык, а на свою землю – ее порядки. Непонятные, но поначалу как будто удобные. Например, русский человек отлично понимает, что такое бунт. Но, хоть тресни, не в состоянии понять, что такое демократические выборы. Хотя эти выборы явно предпочтительнее бунта. Пока они не идут поперек Суда и Правды. Народ без правды перестает уважать себя, а значит, становится опасен. И в этом случае обвинять кого­-то, вставшего в позу на площади в бунте – это все равно, что обвинять Пушкина и Достоевского, будто они отрабатывают грант прокуратора из Капитолия.

Если вы сейчас подумали, что я перешел на репортажи из современности, то учтите – это был краткий вестник Ветхого Завета, адаптированный привычными нам именами.

Главное в нем – подготовить путь Новому Завету.

Забавно, сегодня церковь обвиняют в недостаточной, мягко говоря, оппозиционности власти. Но истинно христианская церковь всегда в жесткой оппозиции к самому миру. Евангелие надо заново прочитать. Вот как сделал Честертон, православный гений англосаксонского происхождения. Представитель мира наших победителей описывал обстановку, что всегда предшествует появлению нового откровения: «Наступил конец света, и хуже всего было то, что свет никак не кончался… при этом люди могли поклоняться кому угодно, если, конечно, они соглашались покадить заодно и обожествленному, но терпимому Императору. Некоторые отказывались кадить. Это был всякий сброд — варвары, рабы, бедняки — в общем, не стоящие внимания… Люди, повидавшие на своем веку немало систем и религий, не могли разгадать их тайну. Оставалось предположить, что они действительно верят в то, что говорят». Что у них был Бог. Его распяли, и солнце уходило с небосвода. Потом Бог воскрес. И теперь всякий, кто со Спасителем, отказывается продолжать любое скотство.

Не знаю, кто и на каких носителях снова напомнит нам о том, что мы куплены дорогой ценой. Но я бы дал на вооружение русской церкви Евангелие от Честертона.